ЛЮБАНИ из романа Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» Зимою ли я ехал или летом, для вас думаю равно. Может быть и зимою и летом. Не редко то бывает с путешественниками, поедут на санях а возвращаются на телегах. – Летом. – Бревешками вымощенная дорога замучила мои бока; я вылез из кибитки и пошел пешком. Лежа в кибитке мысли мои обращены были в неизмеримость мира. Отделялся душевно от земли, казалося мне, что удары кибиточные были для меня легче. – Но упражнения духовныя не всегда нас от телесности отвлекают; и для сохранения боков моих пошел я пешком. – В нескольких шагах от дороги увидел я пашущаго ниву крестьянина. Время было жаркое. Посмотрел я на часы. – Перваго сорок минут. – Я выехал в субботу. – Сегодня праздник. – [15] Пашущей крестьянин принадлежит конечно помещику, которой оброку с него не берет. – Крестьянин пашет с великим тщанием. – Нива, конечно не господская. – Соху поворачивает с удивительною легкостию. – Бог в помощь, сказал я, подошед к пахарю, которой не останавливаясь доканчивал зачатую борозду. – Бог в помощь, повторил я. – Спасибо барин, говорил мне пахарь, отряхая сошник и перенося соху на новую борозду. – Ты конечно раскольник, что пашешь по воскресеньям. Нет барин я прямым крестом крещусь, сказал он, показывая мне сложенныя три перста. А бог милостив с голоду умирать не велит, когда есть силы и семья. – Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаеш да еще и в самой жар. – В неделе то барин шесть дней, а мы шесть раз в неделю ходим [16] на барщину; да под вечером возим оставшее в лесу сено на господской двор, коли погода хороша; а бабы и девки, для
233
прогулки ходят по праздникам в лес по грибы да по ягоды. Дай бог, крестяся, чтоб под вечер, сего дня дожжик пошел. Барин, коли есть у тебя свои мужички, так они, того же у господа молят. – У меня мой друг мужиков нет и для того никто меня не кленет. Велика ли у тебя семья? – Три сына и три дочки. Перьвинькому то десятый годок. – Как же ты успеваеш доставать хлеб, коли только праздник имееш свободным? – Не одни праздники и ночь наша. Не ленись наш брат, то с голоду не умрет. Видиш ли одна лошадь отдыхает; а как ета устанет, возмусь за другую; дело то и споро. – Так ли ты работает на господина своего. – Нет барин грешно бы было так же работать. У него на пашне [17] сто рук для одного рта, а у меня две, для семи ртов, сам ты щет знаеш. Да хотя растянись на барской работе, то спасибо не скажут. Барин подушных не заплатит; ни барана, ни холста, ни курицы, ни масла не уступит. То ли житье нашему брату, как где барин оброк берет с крестьянина, да еще без прикащика. Правда, что иногда и добрые господа берут более трех рублей с души; но все лучше барщины. Ныне еще поверье заводится отдавать, деревни как то называется, на аренду. А мы называем ето отдавать головой. Голой наемник дерет с мужиков кожу; даже лучшей поры нам неоставляет. Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город; все работай на него, для того что он подушныя платит за нас. Самая дьявольская выдумка, отдавать крестьян своих чужому в работу. На дурнаго прикащика хотя можно пожаловаться, [18] а на наемника кому? – Друг мой ты ошибаешся, мучить людей законы запрещают. – Мучить? Правда; но небось барин, не захочеш в мою кожу. – Между тем пахарь запряг другую лошадь в соху и начав новою борозду со мною простился.
Разговор сего земледельца возбудил во мне множество мыслей. Перьвое представилось мне неравенство крестьянскаго состояния. Сравнил я крестьян казенных с крестьянами помещичьими. Те и другие живут в деревнях; но одни платят известное, а другие должны быть готовы платить то, что господин хочет. Одни судятся своими равными; а другие в законе мертвы, разве по делам уголовным. – Член общества становится только тогда известен правительству его охраняющему, когда нарушает союз общественный, когда
234
становится злодей! Сия мысль всю кровь во мне возспалила. – Страшись [19] помещик жестокосердый, на челе каждаго из твоих крестьян вижу твое осуждение. – Углубленный в сих размышлениях я нечаянно обратил взор мой на моего слугу, которой сидя на кибитке передо мной, качался из стороны в сторону. Вдруг почувствовал я быстрый мраз протекающий кровь мою, и прогоняя жар к вершинам нудил его разспростиратся по лицу. Мне так стало во внутренности моей стыдно, что едва я не заплакал. Ты во гневе твоем, говорил я сам себе, устремляешся на гордаго Господина, изнуряющаго крестьянина своего на ниве своей; а сам не то же ли, или еще хуже того делаеш. Какое преступление сделал бедной твой Петрушка, что ты ему воспрещаеш пользоваться усладителем наших бедствий, величайшим даром природы нещастному, сном. – Он получает плату, сыт, одет, ни когда [20] я его не секу ни плетьми, ни батожьем. (О умеренной человек!) – и ты думаеш, что кусок хлеба, и лоскут сукна тебе дают право поступать с подобным тебе существом, как с кубарем, и тем ты только хвастаеш, что не часто подсекаеш его в его вертении. Ведаеш ли, что в первенственном уложении, в сердце каждаго написано? Если я кого ударю тот и меня ударить может. – Вспомни тот день, как Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О есть ли бы он тогда, хотя пьяной опомнился, и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу! – А кто тебе дал власть над ним? – Закон. – Закон? И ты смееш поносить сие священное имя? Нещастный!... Слезы потекли из глаз моих; и в таковом положении почтовые клячи дотащили меня до следующаго стана. [21]
